?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile страничка Дмитрия Григорьева Previous Previous
Дмитрий Григорьев
Депрессионизм как явление русской поэзии постбрежневской эпохи.

Доклад на международной научной конференции "Отечественное стиховедение: 100-летние итоги и перспективы развития", состоявшейся 26 ноября 2010 года.

Если зайти в Интернет и в поисковых системах набрать слово "депрессионизм", они вывалят множество ссылок на сайты русскоязычных самозванных псевдодепрессионистов-художников и почему-то на переводы романов Мишеля Уэльбека. Однако истинные депрессионисты возникли на культурном поле ленинградского андеграунда еще в начале 80-х, и первым тому свидетельством было появление коллективного сборника "Модитен Депо". В эту литературную группу входило всего четыре человека. Транк МК (Михаил Кондратьев), В. Ртомкер (Фил, Вячеслав Филиппов), Д.Во (Дмитрий Григорьев), и Б.Пу (Борис Пузыно). Так что по сути своей депрессионизм — явление локальное. Однако в целом, оно вполне отвечало ценностной иерархии той среды, из которой вышли члены группы.
Что это была за среда? В одних кругах ее называли "системой", в других, несколько позже "неформалами", в третьих — "околосайгоновской тусовкой" (правда депрессионисты в Сайгоне появлялись эпизодически), в четвертых "второй культурой", в пятых - "андерграундом", в шестых "волосатыми ублюдками" (правда, двое из депрессионистов иногда брили голову наголо) и так далее. Мы были отбросами советской системы, не вписывающимися в план великих строек.
В статье Б. Иванова «Литературные поколения в ленинградской неофициальной литературе» (Самиздат Ленинграда: М, НЛО, стр. 581) есть упоминание о сознательной игре ряда членов группы, игре, пародирующей и доводящей до абсурда социалистическую, да и не только социалистическую действительность. Например, на основе идеи Чучхе, журналов "Корея" и "Корея сегодня", депрессионистами был написан коллективный эпос «Правда о кровавой Ейке». Один из членов группы В. Ртомкер снимал фильмы по рассказам Даниила Хармса и на собственные сюжеты. Но это касалось лишь части образа жизни. В похожие игры в своих узких кругах играли многие из тех, кого причисляли к неофициалам. Но их основой являлась «игра всерьез». Она касалась, прежде всего, неприятия истеблишмента, и была скорее не противостоянием, а неучастием. Неучастием в военном призыве, неучастием в социалистическом строительстве, неучастием в политике. Все что делалось депрессионистами, находилось совершенно в иной плоскости. Мы шли не вместе с паровозом, не наперекор ему, а "через пути":

* * *

Над головой грохочет поезд,
он мог меня сегодня увезти,
но мне важнее переход
через пути.
Летят вагоны облаками,
их тени тяжелей камней,
но не они - мое дыханье
раскачивает иван-чай,
и пчелы кружат над цветами.

Дм. Григорьев.

или

ПЕЙЗАЖ ПО ОБЕ СТОРОНЫ ОКНА

: небо, комната с запахом гноя.
Очень болит голень. Полно молока, моркови;
белое молоко отмели у берега моря,
черное молоко помоек у мола.

,ничего особенного: небо, опыт.
будет тебе операция, будет;
будет тебе революция, успокойся, что ты,

успокойся, будет тебе орать, будет.

Б. Пузыно

или

* * *

- "Критика Готской программы",
мне говорит мама.

Мне говорит мама:
- "Критика готской программы" -
важная вещь.

- Ты настоящий лапоть, -
мне говорит папа.

Мне говорит папа:
- Ты - настоящий лапоть -
ничего не умеешь.

Так говорит папа.


Я не слушаю ни маму, ни папу,
потому что  слушаю Фрэнка Заппу.

В. Ртомкер

Кто из четверых обозначил свою деятельность как "депрессионизм" неизвестно, но могу сказать с уверенностью, что все члены группы были хорошо знакомы с таким медицинским диагнозом, как маниакально-депрессивный психоз, включающий две стадии маниакальную и депрессивную. Это один из трех (два других: вялотекущая шизофрения или психопатия) наиболее частых ярлыков, которые навешивала советская психиатрия на людей, идущих против и поперек течения. При определенном старании этот диагноз можно поставить каждому человеку. Вот цитаты из медицинской интернет-энциклопедии (http://pozvonok.ru/med/page_13_1_8.html):
"Депрессивное состояние определяется подавленным настроением, заторможенностью мыслительных и двигательных процессов. Больные жалуются на тоску, гнетущее чувство безысходности, душевную боль, щемящее чувство в области сердца, безразличие ко всему тому, что раньше доставляло удовольствие. Будущее кажется бесперспективным, жизнь - не имеющей смысла…
Маниакальное состояние выражается в повышенном, приподнятом настроении, чрезмерно активной деятельности. Больные находятся в превосходном расположении духа, ощущают необычайную бодрость, прилив сил. Они веселы, многоречивы, шутят, легко отвлекаются, принимаются за ненужные дела, находят несвойственные им занятия.
В тех случаях, если маниакальный синдром не очень выражен, говорят о гипоманиакальном состоянии. В гипомании больные бывают чрезвычайно продуктивны, т.к. нет еще повышенной отвлекаемости, расторможенности. Работоспособность хорошая, память прекрасная, настроение великолепное, никаких проблем - в таком состоянии человек готов свернуть горы. Люди творческого труда - композиторы, художники, поэты, ученые, будучи в подобном состоянии, создают шедевры в искусстве и выдающиеся труды в науке. Но, к сожалению, грань между гипоманиакальным и маниакальным состоянием очень нечеткая и переступить ее легко, а за этой гранью - уже тяжелое болезненное состояние".
Теперь о названии первого сборника депрессионистов. "Модитен Депо" — это лекарственный препарат, которым лечат психозы. Чаще всего при шизофрении. Он и до появления депрессионистов был "литературным героем". Например, у поэта Василия Филиппова, однофамильца В.Ртомкера:
«…Я не бывал на Колыме,
Зато я утопил модитен-депо в вине,
И вижу все теперь как бы во сне.
Вот Дева, узел ее платья грубый,
И две ступни на улице, на дне телесном.
Вдвоем мне тесно.
И поцелуи-изумруды
Остались на краю бокала.
Как жаль, что я сегодня выпил мало».


Практика одновременного приема веществ, действующих в противоположных направлениях: например, седативных (или транквилизирующих)  и психостимулирующих веществ амфетаминовго ряда -  ведро пива плюс облатка сиднокарба - впоследствии помогала одному из депрессионистов поддерживать себя в адекватном миру состоянии, но, к сожалению, разрушительным образом влияла на тело.
Эксперименты по расширению сознания, как медикаментозным, так и немедикаментозным способом большинством депрессионистов скорее приветствовались, чем отрицались.

* * *

Если принимать зеленые таблетки,
вырастают крылья,
прозрачные, как у стрекоз,
или птичьи,
а иногда - перепончатые,
словно крылья летучих мышей.

Я зеленые таблетки растолок,
накрошил под окнами на снег,
но птицы их клевать не стали:
лишние крылья создают неудобства в полете…

Таблетки размокли -
снег позеленел,
казалось, весна наступила,
И я долго смотрел на ее одинокий след.

У меня не осталось больше зеленых таблеток…

Дм. Григорьев


* * *

напился пива,
стал буянить,
хули ганить,
шпагоглататиранить,
кровьвзбиванить,
снегоплакать,
туалетобить,
в общем — быть

В. Ртомкер

Свобода от ряда условностей, внутренняя искренность, прямое действие - все это неотъемлимые черты депрессионизма. Вот цитата из письма лидера депрессионистов Транка МК: "Рисовать мысленно то, что могло бы произойти - не занятие депрессиониста. Истинный мастер делает все наяву. Депрессионист не склонен тонуть в чужих помоях, а собственное говно отправляет по назначению".



* * *

как живешь ты в своей притертой обертке обложке кожи брат мой
в окружении длинных линий — вполне прилично говоришь ты?
не сносились кроссовки кровь не порчена спиртом краской
целы кости милы красотки дождь по крыше — и он не лишний

...ты не лишний ты цвета хаки брат мой голубоглазый быдло
бравый парень в бою кровавый воздух режущий диким свистом
обернись я тебя не вижу не могу вспомнить как было
я тебя не знаю видение пролетело как тень быстро

Транк МК


* * *
возникает желание переместиться в сторону — эти лица
слишком навязчивы глаза их подобны сторожу пристальны взгляды
вряд ли они способны проникнуть в мысли мои но кристалл
подозрения слой за слоем приобретает размер тревоги
вода презрения моего растворяет кристалл — сталь безразличия делает
торной линию этих лиц — я ухожу в сторону

ливня обжигающего как лава.

Транк МК


Истинного депрессиониста не волнует общественный долг, только личный.

Я не должен дождю за лужи,
я не должен жиду за кошку,
я не должен ножу за кожу,
я не должен жене за ложе;

у:, я должен дождю - по будущие посевы;
: я должен жиду за прошлое, за погромы;
должен ножу за нержавеющее железо;
я должен жене, по тысячелетние роды.

Я должен : - по дождь. Я должен, жид.
Да, и за нож. Жена, : я должник.
Я - должен дождь:
/ долго, давно, - всегда./
- я должен, дождь,
Должен, да.

Б. Пузыно

Отношение к смерти как к некоей данности очень частая тема произведений депрессионистов. Тема смерти пропитывала воздух, и звучала в то время не только в текстах участников группы. «Друзья, давайте все умрем, к чему нам жизни трепетанье… …ведь жизнь и смерть одно и то же» - эта нежная песенка Бориса Гребенщикова на стихи Джорджа Гуницкого вполне отвечала духу депрессионизма.


Суицид

Это делается просто: довыл, берешь лезвие /это как праздник
детства, при условии, что ты был напрасно/, далее —
в состоянии легкости необыкновенной
запираешься в ванной и сводишь вены,
открывая себе весну,
успокаиваясь, прощая прошлое, и время,
и всё что ещё и что так же верно
как то что тебя спасут.

Или так /ещё проще/: пятьдесят обёрток феназепама,
помноженные на то, чтобы тебя не стало и
совесть была чиста, как вода и воздух,
оставляющие тебе твой возраст,
при условии, что «скорая помощь» —
весьма, весьма надежный твой сторож.

Или еще /самый верный способ/:
петля и всё и никаких «после».
Самый древний и честный из видов бегства.
:Самое противное, правдивое средство.

В случае же, если ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО-СОВСЕМ-НИЧЕМУ-НЕ-НУЖЕН,
всё это лишнее; пройдешь сквозь толпу, мимо рынка, по всей траве,
впитывая в себя как смерть
свою судьбу, сядешь как пропадешь:
и в тебе протекает дружба,
автодвижение, падёж скота, свет,
продолжение прошлого твоих дум; как обычно и было-будет;
и ты уже — идет дождь.

Б. Пузыно



* * *

рукой за лезвие бери ее как камень
как подорожник к пальцу как слюну
на рану обесцветившийся парень
бредущий по двору под вечер и ко дну

за смертью вновь бредущий на поклон
освистанный последними у трона
скользящий по извилинам закона...
все смотрят — где оставит он
свои рисунки бьющие в висок
свой взгляд свои шаги и свой листок

Транк МК

«Волевой износ», «Локальная смерть» -- это названия машинописных сборников Б. Пузыно. Локальная смерть подразумевает продолжение. И это можно проиллюстрировать следующим текстом:

ВОЗРАСТ

Мне под восемьдесят, у меня за плечами
моя осень со всеми ее печалями -
время года, покрывшее прошлое, словно праздник и как усталость;
и идя из дома как в дом - можно спешить, а можно и не спешить:
свобода. И многое уже не важно, сейчас -
когда жить уже - так нестрашно; давно уже так не страшно жить.

, некого пестовать, ни к чему считать, кому что досталось,
ибо доставшееся - просто места, недоставшееся - пространство,
а оставшееся мне - малость: познание той, что проста-проста -
как все таинства,
как «утрачиваться - это произрастать» и как «старость - это
такая радость».

Мне за сорок, у меня за плечами -
безработица, торговля подержанными вещами,
среднего размаха задолжность, две или три семьи,
похороны матери и отца заодно со всеми мечтами,
хлопоты со своими и не своими детьми;
долгие уже ночи , долгие еще дни.

Мне за двадцать, у меня за плечами -
разбитый ящик с колотыми ключами,
разными ключами:
от женщин и злоключений всех, от пещер
психиатрических лечебниц, от добрых ночей,
от чертова творчества, роющего как червь
и от простых вещей, просто простых вещей. И еще у меня за
плечами -
то, что под восемьдесят мне, как и теперь.

Мне - неделя от роду, год от конца-начала
истории, местной. Мне - час. Мой вес - полкило.
У меня за плечами
: только крыло, крыло.

Б. Пузыно

Распад литературной группы произошел естественным образом в начале девяностых. Настоящим и до конца последовательным депрессионистом оставался лишь Транк МК. Он умер чуть больше года тому назад. И если поэта МК знали немногие, то переводчик Михаил Кондратьев хорошо известен читающей публике. Его блистательные переводы Харлана Эллисона, Филиппа Дика, Хантера Томпсона и др. современных писателей продолжают издаваться и переиздаваться различными издательствами.
Вячеслав Филиппов погиб пять лет тому назад. Борис Пузыно в настоящее время жив, но пребывает в собственном недоступном для нас мире. Я тоже жив и даже в состоянии что-то сказать. Не слишком широкое присутствие стихотворений В. Ртомкера, Бориса Пузыно и Транка МК в официальных изданиях во многом объясняется их собственным нежеланием. К тому же неучастие в массовых коллективных играх и ограниченное участие в поэтической тусовке было одним из негласных принципов депрессионизма. Я «сломался» первым и уже в конце восьмидесятых появились официальные публикации моих стихотворений и рассказов. Пузыно же уничтожил полностью сверстанный макет книги, которая должна была выйти в издательстве "Северо-Запад" в начале 90-х. МК просто хватало небольшого круга друзей и ценителей. Депрессионизм стал историей после его физической смерти.
Но я до сих пор вижу их в том вязком как жидкое стекло времени восьмидесятых -- вот МК, с молоточком красного цвета пригодным как для разбивания стекол Икаруса в случае аварии так и для коленных чашечек предполагаемых врагов, идет по белой полосе, возвышаясь над встречными потоками машин, вот Пузыно, в бесконечном лабиринте, где за волевым износом следует локальная смерть, и снова жизнь, которая словно пиво у пивного ларька, а вместо кружки у него сверкающий на весеннем солнце саксофон, рядом - Д.Во, "сумеречная", наиболее вписанная фигура, оклеенная со всех сторон листовками-дацзыбао на самые различные темы, и, наконец, Ртомкер, запертый в ванной наедине с подругой и пятикубовой машиной, заправленной водкой и нацеленной острием в вену, потому что все остальное уже кончилось...
И все же, как писал Пузыно:

* * *

Все будет хорошо, в этой истории и в Истории:
это только меня - колет, а там - хорошие, хорошие боли,
хорошие похороны, хороший Сезанн в Салоне –
к пороше, холодам. Это только меня ломит
как обозную лошадь-падаль, мертвую от вдоха до вдоха.
Хорошо, когда только со мной плохо.

...А в тайге все тот же, счет один-ноль;

и эта история кончится хорошо, Сара, -
вечеринка уснет, кто дожрет все, а кто устанет:
...пьяный Моцарт выйдет блевать к окну
и увидит там
мать;
тишину.
Повсюду еще темно.
Leave a comment

«Единственная для меня правда — великая правда жизни разомкнула мои уста и позволила собрать несколько совершенно разных текстов, способных пролить свет на события Кровавой Ейки».
С этой фразы начинался первый том «ПРАВДЫ О ВКЕ» (1984 г.). Он был переплетен в картонную обложку, которую украшали цветные вырезки из журнала «Корея». Собственно на закваске из этих журналов и окружающей действительности она и выросла. Главным героем событий стал некто Вертухай Портплед. Его нашел ДГ.
«Вертухай Портплед — это имя собственное, — объясняет ДГ в одном из писем,  — оно не более необычно, чем скажем Ремонт Обуви. Или Курица Доза. Многие с легкой руки Солженицына и Галича будут пытаться провести параллель между нашим Ветрухаем и охранником, или ссученным зэком. Никакого отношения наш Вертухай к этим вертухаям не имеет, хотя и пользуется у ментов завидным уважением. А что касается Портплед почему бы и нет. Конь блед или Портплед. Собственно он, возможно, и есть четвертый всадник апокалипсиса…»
Вот один из рассказов первого тома, посвященный личности Вертухая Портпледа и косвенно связанный с его появлением в этом мире.

ИНСПЕКЦИЯ

Возле метро я увидел милиционера, несущего большую книгу. Это меня заинтересовало. Я пошел следом не спуская с книги глаз. Глаза я спустил позже, когда вместе с милиционером оказался в отделении. Глаза долго пузырились на лестнице, вращая белками с тонкими красными прожилками. Красные прожилки им подарил телевизор, подаренный мне тещей.
Итак, я оказался в отделении. Для тех, кто не знает, поясню: отделение — это место, где собираются милиционеры, чтобы осуждать антиобщественные элементы и пресекать хулиганские поступки. Я встал возле двери, надеясь, что милиционер начнет читать книгу, которую он принес, вслух другим милиционерам. Но тут я вспомнил, что все милиционеры грамотные и каждый сможет прочитать книгу «про себя». Кто не любит читать про себя? Однако никто и не думал читать эту книгу, они просто положили ее на стол. Может это была секретная книга для милиционеров, и, в присутствии посторонних, то есть меня, они читать не хотели. Чтобы им не мешать, я решил уйти.
Но в это время ко мне подошел главный милиционер и попросил остаться для составления протокола. Протоколы – это маленькие рассказы, которые сочиняют младшие милиционеры для главных милиционеров. Главные милиционеры редко сочиняют протоколы, они пишут повести и романы. На профессиональном жаргоне это называется «вести дело»
Спасибо, поблагодарил я его, — я рад оказаться среди собратьев по перу!
Похоже, он не разделял моей радости. Он спросил, какое перо и каких собратьев я имею в виду. Я ответил, что нас учили, что все люди братья, и что перья — обычная аллегория, что перьев давно нет, и что даже милиционеры пишут шариковыми ручками, не говоря уже о таких как я мелких штатских писателях.
Тогда они усадили меня за отдельный стол и попросили написать все от начала до конца.
— От какого начала? — поинтересовался я. Но главный многозначительно посмотрел в мою сторону, так что у меня пропало желание задавать вопросы.
— Помните, что за дачу ложных показаний вы несете ответственность по закону! — сказал один из младших милиционеров и попросил меня подписать бумагу, где написано про ответственность по закону.
Ах, если бы я знал, о чем писать! Ведь любе высказывание имеет начало и конец. И я начал.
«Сегодня хорошая погода. Я гулял возле метро, слушал звуки и наслаждался парами бензина, исходящими от автомашин. Мимо прошел милиционер с книгой. Он-то меня сюда и привел. А сейчас я наслаждаюсь вашей деловой атмосферой. Здесь не пахнет бензином».
Я поставил жирную точку и отдал лист главному милиционеру. Он внимательно прочитал мой труд.
— Не густо, — отозвался главный, сунул руку в карман и вынул оттуда мои спущенные глаза, — это ведь ваши.
— Мои.
— Возьмите и не спускайте больше, ведь спущенные глаза — причина многих правонарушений.
Я вставил глаза на место и увидел книгу. На обложке было написано большими буквами: «ВЕЛИКАЯ КНИГА ДЛЯ ГРАЖДАН» и маленькими «новая редакция Вертухая Портплед».
— Вот, — сказал главный, — вы, наконец, прозрели и смогли прочитать название. Если вы проявите себя с хорошей стороны, мы позволим вам прочитать первую страницу. Однако мы отвлеклись от темы.
Главный нахмурил брови, внимательно посмотрел на меня и продолжил чуть ил не криком:
— Конкретно, что вы знаете о Вертухае Портплед?
Я знал, то есть я не знал, что ответить такому маститому опытному милиционеру. А отвечать было надо — все отделение застыло в ожидании ответа, даже электрические мухи перестали жужжать и молча прилипли к стенам. О Вертухае я знал много, слишком много, чтобы говорить конкретно. К счастью, мой бдительный взгляд упал на мухобойку главного милиционера. На мухобойке стояло наградное клеймо лучшего истребителя инсектов.
— Вот, — сказал я, — Вертухай, заботясь о физическом развитии милиции изобрел мух и мухобойки. Я думаю, Портплед — великий человек.
— Да, — разочарованно протянул главный, — вам еще учиться и учиться. Не хотите пойти на курсы молодых милиционеров?
Я улыбнулся. Ведь я изначально знал всю тайную связь между событиями сегодняшнего дня. Неспроста я встретил милиционера с книжкой. Неспроста я писал объяснительную записку. Все было в порядке. Карты можно было открывать. Я уже представлял, что произойдет через мгновение. Ведь все эти проницательные милиционеры, сидящие за столами, столпившиеся вокруг меня не знали одного — моего имени. Моего прекрасного, звучного, легендарного имени — Вертухай Портплед.

1 comment or Leave a comment
СТЕКЛОМОЙ ИДИ ДОМОЙ

ДГ договорился о встрече с поэтом Геной Бревде в Сайгоне. Гена работал стекломоем в организации «Невские зори». Эта фирма отличалась тем, что туда брали всех, невзирая на перерыв в работе и на записи в трудовой книжке. Брали уволенных по статье и даже только что вернувшихся с зоны — стекломои были в дефиците. Гена долго расписывал перспективы и достоинства этой работы. Все сводилось к простому: «Работать, конечно, надо, но у тебя свободное расписание и много свободного времени».
ДГ это устраивало.
Подкатил Витя Колесо со своим неизменным «на кофе не найдется»…На радостях ДГ поделился остатками мелочи.
— Мыть стекла, — сказал ДГ, — буддийская работа. Незамутненный грязью вид. Правильное зрение. Сквозь чистые стекла смотреть…
Он, еще не будучи знакомым со спецификой работы, сразу нашел в ней метафизические смыслы.

Через два дня ДГ приняли в «Зори». Но в бригаду к Гене он не попал — его отправили в администрацию города, мыть огромные окна Мариинского дворца, выходящие на Исаакиевскую площадь. Технология мытья окон оказалась проста — требовался лишь раствор марганцовки, длинная палка с резиновым сгоном и три тряпки.
Никаких стиральных порошков и газет для протирки. Первой тряпкой на стекло обильно наносится раствор марганцовки, резинкой убирается все это вместе с налипшей грязью, второй тряпкой, влажной, еще раз протирается, а третьей, почти сухой, очищается от остатков влаги. Главное — не пересушить стекло, иначе останутся разводы и снова придется работать второй тряпкой. Внутреннюю же часть окон, те поверхности стекол, что в двойных рамах обращены друг к другу, где нет следов уличной грязи и грязи и грязи человеческой, попавшей из помещений, достаточно просто протереть слегка влажной, а затем полусухой тряпкой.
Это нехитрое дело ДГ освоил за день, и вскоре он уже работал самостоятельно. Первая неделя прошла без проблем, ДГ, отвыкшему от работы, даже нравилось приходить к десяти утра, работать до пяти, а в перерыве вместе с толпой чиновников идти в столовку, талоны на пользование которой ему выдал руководитель работ.

Им был завхоз, крепкий пожилой дядька, судя по замашкам бывший военный. Сделанную работу принимал без придирок, только один раз увидев нестертый развод, потребовал перемыть. Конфликт же произошел на почве неуважения к власти. Мытье окон в кабинете председателя исполкома заранее было назначено дядькой на два часа дня. И в два часа ДГ со всеми приспособами направился к кабинету.
Его перехватил завхоз.
— Сейчас там мыть не будем. Сейчас вы свободны, придете после шести.
— Что это значит? —  спросил ДГ.
— Придете после шести.
— Я пришел в девять и уйду в пять. Почему нельзя сейчас.
— Вы меня плохо поняли, — продолжил дядька, — сейчас у него совещание.
— Тогда буду мыть другие окна.
— Ты меня не понял, — дядька перешел «на ты», — у него совещание, мы уже запланировали, после совещания будешь мыть здесь. Завтра окна должны блестеть.
— А у меня рабочее время. Вчера сказали, будем мыть здесь. Мне насрать, у кого совещание. Путь совещается в другом месте.
ДГ со своем нехитрым скарбом продолжил движение к дверям.
— Как ты смеешь… — зашипел завхоз, — сам Лев Николаевич при…
В то время первым секретарем Ленинградского обкома КПСС, который располагался не в Мариинском, а в Смольном, был Лев Николаевич Зайков.
— По мне хоть сам Лев Давидович… — ДГ попытался намекнуть на Троцкго, бывшего  председателем исполкома сразу после революции. Завхоз намека не понял и грудью закрыл проход к двери. А ДГ вдруг почувствовал дикое отвращение ко всему, что происходило в этом дворце, в том числе и к своей собственной работе.
— Чтож, тогда мой сам.
ДГ поставил перед завхозом ведро, бросил к его ногам тряпки, поправил очки, гордо поднял голову, и, сжимая сгон наподобие рыцарского копья, удалился. Больше в этом дворце он окна не мыл.

На память у ДГ остался месячный пропуск в удивительно дешевую столовую, он иногда пользовался им сам, а иногда давал кому-нибудь из друзей. Запускать в этот чиновничий рай волосатого или панка было приятно во всех отношениях — чувак мог подкрепить свои силы, а также самим фактом своего появления немного подпортить аппетит советским деятелям. В «Зорях» ДГ доложил о нестыковке с заказчиком,  там восприняли это нормально, и кинули его на частный сектор.
В основном, это были богатые квартиры или, наоборот, коммуналки, где соседи вскладчину собирали деньги, чтобы вымыть окна на общей кухне — в своих собственных комнатах они мыли сами. Каждый день — живой заработок. Четкие тарифы и нечеткие премиальные чаевые. Однако, и в этой сфере стекломойных дел ДГ не удалось достичь совершенства. Виной всему оказалась переоценка собственных сил. Он брал слишком много заказов: утром от мыл стекла в одной, затем и в другой квартире, в третьей, но под самый конец трудового дня, когда карманы уже топорщились от заработанных денег он случайно бил одно из стекол. В итоге приходилось покупать за свой счет и устанавливать новое стекло. Это било и по самолюбию и по карману. Но, несмотря на подобные издержки, работа была интересной — каждая квартира встречала ДГ по своему, что давало повод для множества историй…

— Здравствуйте, я стекломой.
Дверь открыла девушка лет семнадцати:  волнистые темные волосы, большие даже за очками для близорукости, глаза, изящная фигура. Она была в джинсах и какой-то смешной цветной кофте.
ДГ кинул шляпу на вешалку, снял куртку,
— Где будем мыть?
Девушка провела его по квартире. Интерьер говорил о достатке родителей. Спальня, гостиная кухня. Импортная мебель. Стенка со стеклянными дверцами, хрусталь. В книжных шкафах — библиотека всемирной литературы. В комнату барышни они не зашли — там окна мыть не предполагалось.
— Шесть окон, это до вечера, — сказал ДГ.
— Да, я знаю, мы все подготовили. Цветы убрали.
— Мне нужна горячая вода, а также ведро или таз.
— Да, конечно.

ДГ собрал волосы сзади резинкой, наполнил емкости, развел марганцовку. Он начал с комнат, затем перебрался на кухню. Окна были относительно чистые, рамы хорошо подогнаны, и к счастью, их никто не заклевал на зиму. Размачивать и отдирать от рам бумагу, что часто случалось в коммуналках, здесь не пришлось.
ДГ работал. Девушка пару раз заходила, затем включила газ и поставила чайник.
Огонь затрепетал на сквозняке.
— Чай будете?
— С удовольствием. После того как закончу. Я бы на вашем месте ушел с кухни. Простудитесь.
— Не простужусь. А  вы хиппи? — вдруг спросила девчушка.
— Нет, — ответил ДГ, — хиппи не работают. А я работаю.
— Хиппи не работают на истеблишмент, — сказала девушка, — то есть на государство.
— А вы не истеблишмент? Вот вы, скажем студентка, так…
— Так..
— Папа и мама у вас, судя по квартире совсем не рабочие. Начальники какие-нибудь так…
— Девочка кивнула.
— Значит представители истеблишмента.
ДГ продолжил работу тряпкой.
— Но вы оказываете услугу частным лицам… К тому же ваш прикид…
— Мало ли какой прикид…
Этот диалог потянул за собой другие нити, разговор  остановить уже было невозможно. Наташа, так звали девушку, подключилась к стекломойному процессу. По крайней мере, выжимала и подавала тряпки. ДГ оценил ее усилия и даже не разбил стекло.
Потом они сели пить чай. А через пятнадцать минут появился Наташин отец. ДГ вздрогнул — он был очень похож на завхоза из исполкома. Коренастый, крепкий, с круглым красным лицом. Но не завхоз. ДГ встал, поздоровался.
Тот не ответил на приветствие и вопросительно посмотрел на дочь.
— Папа, это Дима, он стекломой.
— Ты заплатила?
— Пока нет.
— Сколько? — папаша бросил брезгливый взгляд в сторону ДГ.
— В квитанции написано, — ДГ старался соблюдать спокойствие, — на столе, перед вами.
Тот глянул на квитанцию, достал бумажник, отсчитал деньги…
— Стекломой, иди домой, — сказал он.
— Но папа, — возразила Наташа.
— Чтобы через минуту его здесь не было — на этот раз «папа» вообще решил не замечать ДГ.
— Папа, — еще раз тихо сказала она.
— Наталия, — вскипел отец, — нам надо с тобой поговорить….
— Уже поговорили…

Само повествование требовало бы продолжения истории, некоего романа вопреки воле родителя. Это история могла бы быть романтической драматической или эротической.  ДГ мог бы убедить девушку уйти с ним, изменить свою и ее линию судьбы. Но он даже не бросил в лицо обидчику деньги, а не пересчитывая, положил их в карман. Сказал девушке: «До свиданья, увидимся» и ушел. Он ее так и не встретил. Даже не искал. Потом были другие окна другие квартиры и другие истории. А потом было лето.
А осенью Женя Кушнер встретившись с ДГ в том же Сайгоне предложил ему другую работу — оператором котельной. Но чтобы устроится в котельную, надо было учиться. И ДГ пошел на курсы. На стекломойство же ДГ «подсадил» Транка МК. Транк на этой работе продержался намного дольше, обрел постоянных клиентов, и даже в девяностых, будучи известным и востребованным переводчиком, иногда, чтобы размяться, брал заказы на мытье стекол.
6 comments or Leave a comment
Рассказывает ДГ:

Однажды я возвращался из Москвы на «собаках». Так назывались перекладные электрички.  От Ленинградского вокзала до Калинина, от Калинина до станции Бологое, затем до Окуловки, и через Малую Вишеру в Ленинград, на Московский вокзал, где в центральном зале стоял на черном прямоугольном столбе алебастровый бюст Ленина. Питерский Ленин смотрел в лицо своему двойнику, стоящему на таком же, только сером постаменте в Москве. Как я выяснил позже, московский двойник был помладше, да и телом покрепче — его изготовили из мрамора. Поезда словно стрелы взглядов близнецов Лениных летели или ползли навстречу другу-другу. Тогда я не знал, что через тринадцать лет одного из Лениных, того, что на Московском, заменят Петром — отголосок переименования города обретет плоть.

Не помню, почему я выбрал «собак», автостоп мне всегда нравился больше. Особенно летом. Возможно, сама судьба сделала этот выбор, подвесив меня на цепь пересадок с поезда на поезд ради одной знаковой для будущих депрессионистов встречи. В буфете станции Бологое я увидел парня и девушку. Парень, невысокий, бородатый, с волосами ниже плеч, в синих заляпанных краской джинсах и замшевой курточке, девушка в джинсах и свободно свисающей кофте. И с фенечками на руке. Свои… Улыбки достаточно, чтобы начать разговор.
Они тоже ехали в Питер. До него оставалось еще четыре сотни километров. И час до поезда. День был безоблачный. Где-то добыли бутылку портвейна. Стало еще солнечнее и веселее. Настолько, что на перегоне до Окуловки даже контролеры не появились. Впрочем, они никогда не были проблемой, в большинстве случаев удавалось, увидев контролеров, перебежать в другой вагон. А если и ловили, то просто высаживали, и приходилось на платформе ждать следующий поезд. Времени тогда было много и текло оно весьма причудливым образом.

Девушку звали Света Гэс, а парня Пит Художник. Он учился в Строгановке, и прозвище вполне отвечало не только имиджу, но и его основному занятию. Почему Свету звали Гэс, я так и  не спросил. Друзей вписал в квартире родителей, благо те были на даче, а у меня были ключи. Еще была заначка травы. Но ни у кого не было денег. А есть хотелось, ибо уже и покурили хорошо. Утром Света сказала, что собирается «на аск» и потащила меня с собой. Но я был обычным студентом, не причислял себя к настоящим хиппи, и деньги добывал самыми разными способами: работой в стройотряде, на шабашке, какими-то случайными халтурами от грузчика до художника-оформителя, наконец, игрой в преферанс, а вот аскать не умел и не пробовал.
— Говорить буду я, — сказала Света, — ты просто постоишь рядом.
Второй день светило солнце. На Невском, на углу с Мойкой, она остановила двух милых цивильных барышень.
— Извинитте, — обратилась к ним Света, коверкая на эстонский лад русский язык, — нас…
Дальнейшую историю о том, как эстонские туристы лишились денег и билетов, я уже не слышал, ибо быстрым шагом, не оглядываясь, рванул по Невскому. Мне было стыдно вдвойне: за то, что обманул девушек и за то, что струсил. Светка, похоже, не обиделась: сбежал и сбежал, ничего особенного. А я так и не научился аскать. Потом, в Москве, я однажды оказался в компании, где был парень, которого звали Гарик Прайс, по словам Светы, тот спокойно мог нааскать у трех вокзалов на ресторан для всего пипла, коего вокруг Гарика было немало.


Пит учился в Строгановке. Помню, он рассказывал про какую-то самопальную стенгазету в комиксах, посвященную героическим будням подшефного совхоза. Там был такой незабываемый текст:
…А намедни трюхаю в село
и ярило пыхает вельми
и Марфута, раззявив хайло,
колупает хренью из земли…
К тексту прилагались соответствующие картинки. Картинок я не видел, и автора даже во вездесущем интернете найти не смог. Впрочем, Строгановское училище богато на поэтов — например, в начале двадцатого века в нем недоучился Маяковкий, а в конце пятидесятых доучился Дмитрий Александрович Пригов. И тот и другой оказали на депрессионистов и на меня лично огромное влияние. Но об этом чуть дальше. Один из старейших преподавателей Строгановки даже знал Маяковского — вместе с ним ходил на подготовительные курсы, и в отличие от Владимира Владимировича доучился, сделал карьеру художника и вернулся в родное училище преподавателем. Он отзывался о Маяковском приблизительно так: «Этот Маяковский был полным придурком, уже, когда его исключили, приходил к училищу, стоял у входа, девчонок за задницы хватал». Еще рассказывал, как Владимир Владимирович в шутку насрал у кого-то на столе на даче. Прямо панк какой-то.


«Здесь нас никто не любит…» — пел о Москве Майк. Песня мне нравилась, но моей действительности не отвечала. Тогда меня в Москве опьяняло все: вино, трава, барышни, искусство. Один раз Света вписала меня в мастерскую на Арбате, уставленную скульптурами, среди которых было множество Маяковских. Маяковские, маленькие и большие стояли на стеллажах, а один огромный — на полу, в центре. И сам скульптор чем-то был похож на Маяковского. В этот вечер в мастерской было людно, в основном, художники и актеры, но скульптуры все равно преобладали. Я узнал одного из гостей, высокого, коротко стриженного актера, что играл ротмистра Лемке в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих». Я не мог вспомнить его фамилии. Света, как всегда пришла на помощь.
— Я тебя сейчас с Кайдановским познакомлю… Это гений… — сказала она шепотом и подвела меня к «Лемке», — Саша, вот, это мой гость из Питера, химик, стихи пишет…
Я пожал руку, но растерялся и совершенно не знал, что сказать.
— Химические? — спросил Кайдановский.
— Нет, лирические, — ответил я.
— Ну, лирические все пишут…
Возможно, беседа имела бы продолжение, возможно, она стала бы началом знакомства, но Кайдановского кто-то перехватил. Вскоре, после выхода «Сталкера», Кайдановский стал культовым в определенных кругах. Однако, тогда в Москве меня интересовали лишь два культовых культурных героя: Владимир Высоцкий, чьи песни я знал с детства, и Арсений Тарковский. На «Гамлета» в исполнении Высоцкого я хотел сходить, а Тарковскому хотел показать свои опусы. Получилось немного по-другому. Я попал в театр на Таганке, но не на Гамлета, а на «Десять дней, которые потрясли мир», причем прямо на входе умудрился потерять билет. Актеры или контролеры, переодетые революционными солдатами, нанизывали входные билеты после предъявления на штыки, я вместо билета протянул бумажку с черновиком какого-то стишка. Солдат невозмутимо наткнул ее на штык и пропустил.
А стихи показал Юрию Кузнецову. Светин восторг по его поводу поначалу меня заразил. «Я пил из черепа отца…». Это, в ту пору скандальное стихотворение, я знал наизусть. Юрий Поликарпович бегло просмотрел отпечатанные на машинке пять жалких листочков, хмыкнул, улыбнулся, произнес несколько слов, дескать, вот это интересно, а это никуда не годится… Спросил, много ли у меня стихотворений. «Стихотворений пятьдесят показать не стыдно…»  «Приносите все, — сказал Кузнецов, — почитаю, тогда поговорим». На этом аудиенция закончилась. Я так ничего и не принес. Сейчас, из этих пятидесяти, которые «показать не стыдно», сохранилось лишь одно, и то оно мне кажется слабым.

Света сторожила Шахматный клуб, и я несколько раз ночевал в этом заведении. Там были столики с инкрустацией в виде шахматных досок. Я сдвигал шесть штук и спал на них. Конструкция была устойчивой. Можно было чувствовать себя ферзем, королем, пешкой, или всеми фигурами вместе. Ночью во мне происходила  шахматная игра. Но сны этого не отражали. Однажды, я затащил в клуб приятельницу Женьку, флейтистку из Гнесинки, миниатюрную, изящную как флейта, с которой она не расставалась, и предложил разыграть что-то вроде любовной шахматной партии. Мы пили вино, о чем-то беседовали, она играла на флейте, а ночью устроились на шахматном ложе, но ничего не получилось. Девушка, несмотря на объятия, взаимные ласки и поцелуи была против всяческих проникновений и обменов жидкостями. Женька заснула, а я не спал всю ночь. Бродил по клубу, словно привидение Алехина под внутренние звуки флейты. А через пару дней уже был в Питере. Мы поначалу созванивались каждый день, потом у нее кто-то появился и все закончилось. Партия отложена навсегда.

Позже, весной 1982, я делал диплом в Москве — ибо только во ВНИИХСЗР (Всероссийском научно-исследовательском институте химических средств защиты растений) был прибор со страшным названием хроматомасспектрометр. Сейчас им никого не удивишь. Это чудо было выпущено компанией «хьюлетт-паккард», и мне надо было пропустить через него пробы «унюханных» мной феромонов клопа вредной черепашки, которая по латыни именовалась Eurygaster integriceps. На все пробы хватило бы и дня, но я мог работать лишь в то время, когда хроматограф не занимали сотрудники. Поэтому я жил на квартире для командировочных, каждый день ездил в институт и ждал свободного момента. Я практически не вылезал в «тусовочные» места и вел «правильный» образ жизни (летом серьезно переболел гепатитом, и никаких опьяняющих веществ кроме канабиса не употреблял). Да и расшифровка масс-спектров занимала очень много времени.

Собственно, причем здесь депрессионим? Все просто: Света Гэс через пару лет, уже в десятый приезд познакомила меня с Димой С., а тот, познакомил меня с Филом, то есть с В. Ртомкером. Но одного Филовского друга, Юру Тимофеева, великого экспериментатора в области психоактивных веществ я знал по Химфаку, он был младше меня на курс, а другого — Андрея Судзуки — по Казани. Это не город, а место под Казанским собором в Ленинграде. Дима С. был журналистом. Маленького роста, живой и веселый, Дима С. нравился девушкам. Сначала он приезжал в Ленинград с девушкой Ладой. Затем Ладу сменила Алена, что позволило Филу сказать сначала Дима был сладкой, а потом соленой. Потом Дима стал мужем Умки, но это другая история. Да и Дима С. нужен мне лишь для того чтобы объяснить как я познакомился с Филом, одним из участников движения под названием «депрессионизм».


 
1 comment or Leave a comment
О Газете «ВЕЧЕРНЯЯ ЗАДНИЦА»


                                                                                          «…непонятные были годы
                                                                                              говорят, была несвобода,
                                                                                            а нам-то какая разница,
                                                                                            мы писали  «Вечернюю задницу»…»
                                                                                                                                                          Ляп

У всякой истории есть своя предыстория. А у предыстории есть своя предпредыстроия. Предысторией депрессионизма была Кровавая Ейка, а предысторией Кровавой Ейки — газета «Вечерняя Задница». С нее то все и началось. Точнее, началось все с того, что в один из прекрасных дней 1979 года ДГ купил себе пишущую машинку «Москва». Чтобы печатать собственные бессмертные произведения и перепечатывать чужие. Тиражом в несколько экземпляров.
    
          «Бродят между ражими Добрынями
          Тунеядцы Несторы и Пимены.
          Их имён с эстрад не рассиропили,
          В супер их не тискают облаточный:
          "Эрика" берёт четыре копии
          Вот и всё!
           ...А этого достаточно». —
когда-то пел Галич. ДГ и его друзья причисляли себя к будущим Несторам и Пименам. А что перепечатывать имелось в достатке. И если «Эрика» Галича делала четыре копии, то «Москва» ДГ — целых пять.
Первой перепечаткой оказались уже опубликованные стихи Тарковского. ДГ сделал избранное из книги «Вестник». Затем Мандельштам, избраннее из большой серии «Библиотеки поэта», книгу на время дал ДГ то ли бывший сосед выше этажом, поэт Сеня Скорпион, то ли кто-то еще из Сайгона. Затем Хармс – этот уж точно из Сайгона.
Пишущая машинка стучала почти каждый день. Она переезжала вместе с ДГ с квартиры на квартиру, к черным клавишам «Москвы» прикасались пальцы разных прекрасных юных дев, которые появлялись в жизни ее обладателя, даже путешествовала автостопом то в Москву, то еще куда подальше, и ее чехол постепенно расползся и полинял от дождя, снега и солнца. Но она никогда не ломалась. За спиной — рюкзак с вещами, и «Москва» в руке — это все чем владел в то время один из будущих депрессионистов. Впрочем, как писал Велимир Хлебников: «Мне мало надо! / Краюшку хлеба / И каплю молока. / Да это небо, / Да эти облака!» Стихотворение классика вполне отвечало запросам ДГ. А пишущая машинка стала сама проникать в его стихотворения:

            Выцвела истрепалась лента моей машинки:
            ворсинки забивают шрифт,
            строчка становится грядкой
            первые ростки поднимаются над ней,
            я поливаю валик водой —
            распускаются буквы,
            зелёный куст выползает из-под каретки,
            вспыхивают цветы на ветках,
            птицы щебечут…
            И мне
            делать здесь уже нечего.

Надо сказать, что у некоторых друзей ДГ тоже были пишущие машинки. У Фила, например, была древняя «Олимпия». Она отличалась от «Москвы» раскладкой клавиатуры. Поэтому ДГ легко мог печатать на своей, но когда приходил в гости к Филу, возникали проблемы. Фил же печатал только на своей машинке.
Стоит согласиться с мнением Маршалла Маклюэна, что пишущая машинка коренным образом повлияла на мировую поэтическую культуру: «усаженный за пишущую машинку, поэт, почти на манер джазового музыканта, переживает исполнение как сочинение. В бесписьменном мире в такой ситуации находились бард или менестрель. У них были темы, но не было текста. Сидя за пишущей машинкой, поэт командует ресурсами печатного пресса. Эта машина сродни находящейся под рукой системе публичного выступления».
Возможно, пишущая машинка направила поэзию по пути верлибра… «Поэт как машинистка, — писал Маклюэн, — может вытворять прыжки Нижинского или ерзать и вихлять на манер Чаплина. Поскольку он сам является зрителем своих наглых механических выходок, он никогда не перестает реагировать на собственное исполнение. Сочинение на пишущей машинке подобно запуску бумажного змея».
Нет, пишущая машинка воистину была достойна отдельного гимна. Для ДГ она порой наполняла целую вселенную:

            Я нажимаю пальцами просветы в облаках,
            по реке плывёт лодка и каждый взмах
            весла - начало строки,
            кружева золотые плетёт из реки
            неторопливый гребец.
            Синие клавиши — это живая машина,
            я ее научил отзываться на голос,
            когда мы гуляем, она любит погреться в песке,
            и отец ее машет веслом вдалеке —
            неторопливый гребец.
            Вот и прошла по теченью
            последняя льдинка.

И самиздатовская газета «Вечерняя задница» появилась благодаря пишущей машинке. Кстати, само слово «самиздат», придумал поэт Николай Глазков, тот самый, что играл летающего мужика в фильме Тарковского «Андрей Рублев». Точнее, он придумал слово «самсебяиздат», печатая свои стихи в тех самых четырех-пяти экземплярах и сшивая их в книжки, которые дарил друзьям.  К 80 году самиздат уже прочно вошел в неофициальную культуру. Однако, кажется мне это сказал некогда Виктор Кривулин, КГБ считало самиздатом не просто напечатанную на машинке, а сброшюрованную рукопись. Так что  «Вечерняя задница» по этому параметру в самиздат не попадала, ведь она была напечатана на рулоне туалетной бумаги в одном экземпляре.
«Вечерняя задница» началась с того, что Ляп пришел к ДГ в гости. Кажется, это было в период, когда блудный сын вернулся и временно жил у родителей на 14 линии. Ляп пришел, естественно с бутылкой и новыми стихами. Бутылка была немедленно распечатана, и на столе рядом с машинкой появились два стакана.
— Перепечатываешь тут всякую херню, — произнес через некоторое время Ляп, — разглядывая стопку отпечатанных листов, — чего бы нам не сделать что-то свое. Раз уж хорошо сидим.
— Я и так свое делаю…
— Что-то совместное. Например, альманах…. Или газету.
— Нужна концепция.
За концепцию выпили.
— Где обычно читают газеты? — спросил Ляп.
— В библиотеке.
— А еще?
— Дома, — начал перечислять ДГ, — в транспорте, в туалете…
— Гениально! Вот тебе и концепция. Пусть это будет туалетная газета.
— А печатать будем на туалетной бумаге… 
— Разумеется. Это будет газета для туалета. Правда, «кто подтирает зад бумагой, тот весь обрызган желтой влагой».
— Я подтираю зад газетой, спасибо партии за это. Гусь, конечно лучше… 
— Не гусь, а гусенок, — уточнил Ляп.
— Название нужно… «Вечерний гусенок»?
После некоторого перебора от «правильных потуг» до «великих облегчений» будущие издатели пришли к простому: «Вечерняя задница».
За что снова выпили. ДГ принес свежий рулон туалетной бумаги и заправил в машинку. Ни Ляп ни ДГ тогда не знали, что концепция не нова, и они заново изобрели велосипед.  Задолго до их гениального решения американцы выпустили Old Farmer’s Almanac со специальной дыркой для подвешивания издания в туалете.
Содержание должно было соответствовать общей концепции. У Ляпа имелось в запасе несколько вполне раблезианских стихов, ДГ согласился писать репортажи и новости, а также отвечать за художественную часть. 
— Газета должна нести позитивный патриотический заряд, — сказал Ляп, — расхаживая по комнате и заложив руки за спину на манер думающего Владимира Ильича…
— Должна быть яркое слово от редакции. Или лозунг. «Я подтираю зад газетой, спасибо партии за это».
— Нет, партия здесь не причем. Давай так….
Вскоре клавиши защелкали и появилась первые четыре строчки…
          Нет не тракторы, не домны,
          не проекты трубы— газ
          мы рисуем уй огромный
          и кладем его на вас!
ДГ прокрутил каретку, оставив пустое место для соответствующей иллюстрации. Дальше он набил собственную заметку о вреде онанизма для строителя социалистического общества.
Следующие несколько отрывных страничек были посвящены внешней политике.

                  Чего нам Европы бояться
                    когда у нас есть SS-20
Надо сказать, что SS-20 или же ракеты средней дальности «Пионер» были поставлены на боевое дежурство в европейской части СССР еще в начале 1977 года и были серьезной угрозой для НАТО.
Ракетную тему продолжило стихотворение Ляпа с эпиграфом из детского садистского двустишия:
     
           Голые бабы по небу летят,
   
           в баню попал реактивный снаряд
Эти четверостишия и двустишия своим появлением во многом обязаны замечательному поэту  Олегу Григорьеву. Еще в шестидесятых он написал следующий стишок:
              Я спросил электрика Петрова:

                  - Для чего ты намотал на шею провод?
                   Петров мне ничего не отвечает,
                  Висит и только ботами качает.
Он был первым. За десятилетие народ создал добрую сотню подобных садистских куплетов. Ляп использовал некоторые из них в качестве эпиграфов к собственным довольно длинным стихотворениям, развивавшим тему эпиграфа. «Голые бабы» породили следующее:
          Ракета искала цели,
          чтобы больнее ранить,
          а свет пробивался в щели
          бревенчатой женской бани.  

              Обстановка сверх напряженная,
          но женщины в чем виноваты,
          за что их тела обнаженные
          взлетают в свете заката!
          Агрессору скажем «нет!»,
          настало время протеста,
          для новых крылатых ракет
          в Европе не будет места!

В конце 1979 началась война в Афганистане. Это вызвало новый виток гонки вооружений. Все три выпуска «Вечерней задницы» не касались афганской темы. Это уже были совсем «другие игры». А сие издание претендовало лишь на определенное место. Об этом и позитивный автограф, который авторы газеты заканчивали каждый номер:
        Мы не Блок и не Вергилий
        мы глядим в другую даль
        эту лажу сочинили
        Ебис Буш и Ляпис Раль
Остается добавить, что «Вечерней задницы» нет ни в одном архиве. Ни в Публичной библиотеке, ни в архивах КГБ, ни в Библиотеке Конгресса США. Весь тираж был использован по назначению.
Leave a comment
Такая вот афиша

Буйные старцы представляют
:


4000 километров
стихов и прозы

ДМИТРИЙ ГРИГОРЬЕВ
СЕРГЕЙ НОСОВ




Проехав не одну тысячу километров по разным странам Европы и Азии, помесив колесами снега Гималайских перевалов и пески Гоби, и даже написав книги о путешествиях (каждый – свои), мы решили придать очередному пути новое внепространственное измерение. Например, предпринять путешествие в прошлое, в те времена, когда автостоп был
не спортом, а средством передвижения, или еще глубже, вернуться к практике трубадуров, странствующих рыцарей поэзии. Перейти пешком границу Европы и Азии, добраться до сердца Сибири, а затем, уже в составе научной экспедиции, продолжить путь на Алтай.

Когда-то, в 1918 году поэты Велимир Хлебников и Дмитрий Петровский. создали «Декларацию творцов», где были такие слова: "Все творцы: поэты, художники, изобретатели должны быть объявлены вне нации, государства и обычных
законов. Им… должно быть предоставлено право беспрепятственного и бесплатного переезда по железным дорогам, выезд за пределы Республики во все государства всего мира. Поэты должны бродить и петь".
Декларация
была отклонена правительством. Пришла пора снова напомнить о ней.


Расписание выступлений

Петербург,

Вологда – 9 июля 19.00 Дом Актера, салон "Новый Диоген",

Киров,

Пермь – 12 июля 19.00 ??? кафе "Культурный Диван",

Екатеринбург – 14 июля 19.00 книжный магазин "Йозеф Кнехт",

Тюмень – 16 июля, время и место уточнаются,

Омск,

Новосибирск - 19 июля, время и место уточняются

и так далее.
4 comments or Leave a comment

Дублирую то, что уже есть в фб и вк:

Галерея «12 ИЮЛЯ» (наб. кан. Грибоедова, 100)
30 апреля в 19:00
приглашает
на встречу с поэтом Дмитрием Григорьевым,

В программе вечера:

Беседа о поэзии и путешествиях, включающая

показ фрагментов фильмов о различных удивительных местах земного шара: от бывшей дер. Санталово, где провел последние дни Велимир Хлебников, до пустынь Монголии и Гималайских вершин.

Чтение новых стихотворений.

"…все творцы: поэты, художники, изобретатели - должны быть объявлены вне нации, государства и обычных законов. Им должно быть предоставлено право бесплатного проезда по железным дорогам и выезд за пределы Республики во все государства мира. Поэты должны бродить и петь".
В. Хлебников, Д. Петровский. «Декларация творцов», 1918 год.
2 comments or Leave a comment

"Свое издательство" приготовило для меня и для тех, кому нравится то, что я пишу, чудесный предновогодний подарок: переиздало (с небольшими обновлениями) роман "Господин ветер"
и выпустило столь же объемную книгу моих рассказов "Все цвета жизни".

Приглашаю всех 27 декабря в 19:00

в магазин "Свои книги" (Кадетская линия, 25 – угол Среднего проспекта и Кадетской) на вечер, посвященный этому событию.

1 comment or Leave a comment
Выступаю 6 сентября на московской книжной ярмарке в программе Авторской площадки.
Вот она целиком - жирным скромный я.


5 сентября
10:00 – 11:00 – Открытие ярмарки. 
12:00 – 13:00 – Встреча с писателем Виктором Ерофеевым. Презентация новой книги.
13:30 – 14:30 – Встреча с писателем Захаром Прилепиным. 
14:30 – 15:30 - Встреча с писателем, публицистом, философом Михаилом Веллером.
15:30 – 16:30 - Встреча с писателем Андреем Битовым. 
17:00 – 18:00 - Встреча с писателем и журналистом Анатолием Вассерманом. Презентация книг «Сундук истории. Секреты денег и человеческих пороков», «Самые интересные факты, люди и казусы всемирной истории, отобранные знатоками», а также «Острая стратегическая недостаточность. Страна на перепутье».

6 сентября
10:30 – 11:30 – Круглый стол, посвященный 85-ти летнему юбилею Габриэля Гарсиа Маркеса.
12:00 – 13:00 – Встреча с поэтом и писателем Дмитрием Григорьевым. Презентация книги «На плечах Великого Хималая». Демонстрация видео-арта. 
13:30 – 14:30 – Встреча с гостем из Израиля, автором культовой книги «Пророков 48» Марком Галесником.
15:00 – 16:00 - Встреча с поэтом, ведущим цикла передач «Поэтический минимум» на Радио России Дмитрием Воденниковым.
16:30 – 17:30 – Творческая встреча с народной артисткой России, художественной руководительницей Театра музыки и поэзии Еленой Камбуровой.

7 сентября
12:00 – 13:00 – Французский поэт Даниэль Леверс читает свои стихи под музыку.
14:00 – 15:00 - Круглый стол, посвященный 200-летию со дня рождения великого русского писателя И.А. Гончарова. В работе круглого стола примут участие: директор РГАЛИ Т.М. Горяева, директор Библиотеки иностранной литературы Е.Ю. Гениева, литературовед, профессор МГУ В.А. Недзвецкий, писатель, критик, журналист Л.А. Аннинский, проректор РГГУ Д.П. Бак, известные писатели, критики, литературоведы и журналисты. Будут проведены презентации изданий РГАЛИ, приуроченных к 200-летнему юбилею.
15:00 – 16:00 - Встреча с поэтом, кандидатом филологических наук, доктором богословия, Офицером Ордена Искусств и словесности Французской Республики Ольгой Седаковой.
16:00 – 17:00 - Встреча с легендарным поэтом и бардом Александром Городницким.
17:00 – 18:00 – Встреча с турецким прозаиком Серканом Узунай. 

8 сентября
10:00 – 11:00 - Встреча с любимым детским писателем Григорием Остером.
11:00 – 12:00 – Встреча с Сергеем Юрским.
12:00 – 13:00 – Встреча с писателем, журналистом, теле- и радиоведущим Дмитрием Глуховским.
13:00 – 14:00 – Встреча с одним из самых популярных французских писателей Гийомом Мюссо.
14:00 – 15:00 – Встреча с Мари Дарьесек.
15:00 – 16:00 – Встреча с писателем и телеведущим Александром Архангельским.
16:00 – 17:00 – Встреча с прозаиком, драматургом, режиссером, теле- и радиоведущим Андреем Максимовым.
17:00 – 18:00 – Встреча с поэтом Владимиром Вишневским.

9 сентября

12:00 – 13:00 – Встреча с детским писателем, автором историй о Карандаше и Самоделкине Валентином Постниковым.
13:00 – 14:00 – Встреча писательницей с Тамарой Крюковой, автором книг для детей и подростков.
14:00 – 15:00 – Встреча с писательницей, главным редактором газеты «Дошкольное образование» Мариной Аромштам.
15:00 – 16:00 - Презентация совместного издания природного заповедника «Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная поляна» и Ассоциации Василия Поленова (Франция) - Лев Толстой «Истории для детей» с рисунками Натальи Парен-Челпановой.
Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, Музей-заповедник Поленово.
16:00 – 16:15 – Подведение итогов конкурса «Письмо любимому автору».
16:00 – 17:00 – Встреча с Встреча с Жан-Клодом Перье, автором литературного расследования «Загадка де Сент-Экзюпери».
17:00 – 18:00 – Встреча с Фредериком Бегбгедером.
9 comments or Leave a comment

16 июля состоялся ландшафтный поэтический фестиваль "Пушкинские лаборатории".
О нем можно было бы написать так: Барышня Алиса с белой, пушистой, похожей на одуванчик собакой провела поэтов по избранным "местам силы" парков Пушкина и Павловска. Нашел и избрал эти места поэт Владимир Беляев...
Или так: Во время этого фестиваля я подумал, что поэзия такое же природное явление как цветение трав, пение птиц, дождь и ветер... 
Или просто поблагодарить организаторов за чудесный праздник.  

Подробнее о фестивале http://vk.com/pushkinlab
А ниже мое неуклюжее заклинание поездов:


5 comments or Leave a comment